Галерея Льва Ильича Табенкина

Глина и птицы Льва Табенкина

Летом 1987 года Лев Табенкин показал на выставке в Манеже две новые работы. Меньшая из них притягивала с пугающей властью. «Силища так и прет.... Откуда только такая мощь? Прямо Мазаччо!» - сказал мой спутник. А я нечаянно зацепила глазом название: «Беженцы». Какие беженцы? Откуда? Куда?

Летом 1987 года беженцев у нас еще не было... Я отнесла сюжет к сочиненному воспоминанию о войне. Все наше послевоенное поколение богато такими полуфантазиями-полувоспоминаниями. Нам снились в детстве военные сны. Военные кошмары. Таким отчетливым до яви сном представлялась тогда и композиция Табенкина.

Сейчас ситуация беженства - со скарбом и без него - в чей-то дом или вовсе в бездомность стала привычной. Нет, я не считаю Льва Табенкина пророком. Он просто наделен тончайшей интуицией художника, которая позволяет ему почувствовать, угадать тревогу и боль окружающего мира. Социальную тревогу тоже.

...Холсты громоздятся в сумрачной мастерской.

С усилием разрезает воздух неровно летящая птица. Тяжелый, трудный полет. Живая плотность короткокрылого тела словно вылеплена рукой играющего гиганта. С необычайной для сегодняшнего дня мощью втягивает живопись Табенкина в свободную игру природных сил. Игру и борьбу. Земля прирастает скалой. Коническая скала с могучим круглым ребром отделена от воздуха ощутимой, но не обозначенной гранью.

Улавливаешь сразу, природное это пространство или искусственное. Замкнуто оно или ограничено. Если ограничено, то - кубичностью ли помещения, протяженностью ли рыночного ряда, теснотой ли автобусного салона, границы эти не обозначены кистью, а чаще всего даже не намечены. И все же они ощутимы. Люди и звери, птицы и растения всей пластикой своих поз, жестов говорят о месте, где находятся. Оцепенели едущие в вагоне. Ухватились за поручни в отчужденном соседстве поезда, таком привычном, таком знакомом. Отяжелел, засыпая ребенок на руках у матери. Трудно меряет улицу одноногий прохожий. Никто не оглянулся. Привычно. Тяжелый сон навалился на узкую клетушку купе. Сон сковал любовную пару. Их ложе как остров. Или они заснули на берегу? На берегу реки? На берегу времени? Внутреннее пространство здесь раскрылось во внешнее так широко, так полно.... А птицы на ветвях голого дерева осели столь угрюмо, что словно бы и не могут взлететь. Так обвисают на ветвях только птицы в неволе. Да и что иное сгонит четырех орлов на одно тощее дерево. Вольер зоопарка стал притчей о свободе и неволе... Полудрема, сковавшая птиц, - полудрема несвободы.

Лев Табенкин часто изображает спящих. Во сне телесная природа человека проступает особенно ясно. Освобожденное забытьем тело лежит тяжело, жизнь протекает через него, не задевая ни зрения, ни слуха спящего. Художник не скован бодрствованием своей модели, общением с ней, он может видеть и писать человека как ландшафт.

Сейчас много художников философствующих, рассуждающих. Табенкин не красноречив. Вне мастерской, не у холста его рассуждения подчас наивны. Не наивен, хотя монументально прост, образный строй его живописи. Привычные определения - пейзаж, портрет, интерьер - тут не работают. Есть лишь действие простое, как в букваре. Чайка летит. Дерево растет. Орел смотрит. Продают канарейку. Рубят мясо. Мальчик спит. Путник устал. Сумка тяжелая. Молодая женщина выпустила ее из рук. Отдыхает. Старая ест хлеб. Устала. Люди притянуты к земле тяжестью своей плоти и тяготами земного пути. И краски Льва Табенкина помнят о земном своем происхождении.

Еще в начале 80-х критика уверенно причислила Табенкина к живописцам-пластикам, то есть к тем, для кого выразительность образа достигается выразительностью цветопостроений. В такой живописи пульсация света, его движение и прорастание определяют и конструкцию, и сюжет. Именно цвет строит картину, тяжелый, тягучий, порой монотонный. Лев Табенкин не колорист в старинном понимании этого слова. Палитра его строга, почти бедна, и он словно бы не ищет светового богатства. Разнообразия, во всяком случае. Цвет для него не драгоценность, не праздник для глаза, а подобие глины. Свой образ мира художник лепит как гончар, а пускает в ход ту глину, которую все мы месим, - глину повседневности. Или это все же иная глина и видимая глазу привычность ее обманчива?

«Найти место массы в пространстве» - так определяет художник одну из своих задач. «Масса в пространстве» - рабочее определение. Оно и неполно, и точно. Только это всегда живая масса, замкнутая в своей тяжеловесной телесности, тугой сгусток биологической энергии, будь то человек или птица.

Рассматриваю поверхность холстов: тяжелый, плотный слой, взрыхленный непрерывным движением кисти. Пашня художника в его мире нет законченности, завершенности. Быки и орлы, пастухи и овцы, деревья и скалы словно внезапным усилием оторваны от хаоса исполинской палитры, Они обитают словно в только еще сотворенной, еще не успокоенной Вселенной. Все здесь еще не ставшее, а становящееся. Оно не застыло, не обрело окончательной ясности очертаний. Незавершенность эта - истинная или кажущаяся - может настораживать, а может и раздражать. И подобные суждения мне случалось слышать... Сырая живопись... Не закончено... Еще два-три сеанса, и вот тогда...

На мой взгляд, Лев Табенкин - один из немногих художников, умеющих остановиться вовремя, остановиться, сохранив главное - движение своей живописи от хаоса к порядку. В это движение втягивается - не без сопротивления - внимательный созерцатель. И тогда новая реальность, на наших глазах создаваемая внутри холста, потеснит первую, настоящую. А потом живопись снова уступит, конечно, место жизни, но сделает ее насыщеннее, полнее, гуще.

Лев Табенкин принадлежит к тем, недавно еще молодым; а ныне вполне зрелым мастерам, кто, получив признание, все время оказывается как бы на обочине интереса критики и публики. Почему? Лет семь назад язык его живописи был еще слишком непривычен, свеж, пластически неожидан.... А потому и неудобен. И люди у него все какие-то неустроенные. И птицы чудовищные... Чайка эта... Странная какая-то. Странным казался тогда и сам голос художника и сейчас язык его живописи воспринимается многими уже как слишком спокойный, традиционный, почти «музейный».

Изменилась художественная ситуация.

«Чистую живопись» Табенкина заслонил, вырвавшись на волю, куда более броский, актуальный, а главное еще совсем недавно запрещенный или полузапретный соцарт, чьи интонации, и гневные, и ироничные сразу, оказались особенно внятны нам сегодня. А пафос запретности, романтизм недавнего, еще подпольного существования делают искусство художников этого направления особенно привлекательным.

Но героический период существования андеграунде закончился, и снова особенно важным становится подзабытый критерий художественного качества. Между тем он необходим, чтобы живопись продолжала существовать именно как живопись, а не только как хроника времени, как публицистика, едкая и острая, как горькая усмешка над самим собой и нами — зрителями. Кто-то должен оставаться у костра, обеспечивая ту температуру, сохраняя тот уровень качества, которые только и позволяют существовать естественной жизни художника.

Елена ЛЬВОВА.

 

«Глина и птицы Льва Табенкина» // журнал «Огонек», № 37, сентябрь 1990, с.25-27